«На лепестках Цветов написано посланье»: цветы как символ в искусстве


Изысканные натюрморты и дивные растения на полотнах живописцев — цветы могут не только украсить вид, но и открыть тайный смысл, передать послание внимательному исследователю. Листаем пленительный гербарий, изучая таинственный сад цветочных символов.

Гимн красоте божественного творения

Силу воздействия живописных образов на религиозные чувства верующих прекрасно понимали отцы церкви. И, несмотря на аскетизм ранних сюжетов, роза и лилия одними из первых стали пользоваться особым вниманием.


Сандро Боттичелли

Алтарь Барди, Мадонна на троне, Иоанн Креститель и Иоанн Евангелист. Деталь: Мария и младенец Христос
180×185 см.

Лилия — любимица древних властителей и императоров. С расцветом христианства ее белоснежным лепесткам было доверено символизировать непорочность Девы Марии. Цветок стал практически неизменной деталью сцен Благовещенья в европейском изобразительном искусстве.

Роза — покорительница сердец, — никогда не была лишена внимания. 

Ее насыщенный красный цвет и шипы красноречиво повествовали о страданиях Христа. Сплетённые же вместе белые (символ чистоты Марии) и алые розы знаменовали собой объединение в вере всех христиан (Альбрехт Дюрер «Праздник венков из роз» или «Праздник чёток»).

Альбрехт Дюрер

Матерь Божья  Мемлинг

  
Ирис — белый символизирует чистоту, синий — материнскую скорбь.



Изображение цветов в религиозных сюжетах позволяло навеки запечатлеть красоту мудрости и щедрости самого Творца, напоминая и о бренности земной жизни. Эта христианская идея отражена в картине Яна Давидса де Хема (1606−1683) «Натюрморт с распятием и черепом» (Мюнхен, Старая Пинакотека). О скоротечности жизни в цветочном memento mori, как правило, напоминает изображение часов или черепа. В натюрморте же с другим набором предметов в этой роли выступает сам цветок.

Ян Давидс де Хем
Цветы в стеклянной вазе, распятие и череп
85×103 см.

Включенный в букет хлебный колос символизирует не только хлеб Причастия,но и Воскресение, поскольку человек, подобно зерну, возрождается к новой жизни после погребения в землю. В композиции другой картины Яна Давидса де Хема -«Букет цветов в стеклянной вазе», — очевидно доминирование алого мака и белой гвоздики. Внимательному зрителю мак напоминал о скоротечности живой красоты, а скрытые в нем семена — о смерти и забвении. Белая гвоздика символизировала чистую и ясную христианскую жизнь.

Ян Давидс де Хем
Цветы в вазе

На протяжении XVI столетия светская символика в искусстве постепенно отвоевывала все больше прав. Так, красная гвоздика — в христианском искусстве символ любви и страдания, ассоциирующийся с кровью, пролитой Христом, уже все чаще в портрете XV—XVI вв., особенно в парном, сопровождает влюбленных и служит указанием на обручение. 

Цветок стал общепринятым, и по сей день сохранившим свое значение атрибутом доблести и отваги, революции, причем, не только Октябрьской, но, прежде всего, Французской.

Ганс Гольбейн Младший
Портрет купца Георга Гиссе
1532, 85×96 см.

Ян ван Эйк
Мужской портрет

Леонардо да Винчи
Мадонна с младенцем

Андреа Соларио
Мужчина с розовой гвоздикой

Дирк Якобс
Портрет Помпеюса Окко
54×66 см.

Отто Дикс
Автопортрет

Интересно, что в случае многозначности символа принимается во внимание то из его значений, которое соответствует общему духу картины. Например, чертополох в Германии указывал на помолвку — этот намек и усматривали раньше исследователи известного автопортрета Альбрехта Дюрера с чертополохом. 

Однако надпись в верхней части картины — «мои дела определяются сверху» (стар. нем.), — указывает на еще одну символику растения — Страсти Христовы. Так художник выразил преданность Богу, подчеркнув свою мысль чертополохом в руке.

Альбрехт Дюрер
Автопортрет

В миниатюрах календарей франко-фламандских часовников XV в., цветы — признанные атрибуты апреля и весны вообще в позднейших циклах картин на тему «Месяцы» или «Времена года». Один из самых изысканных образов возрождающейся природы запечатлен в миниатюре «Апрель» («Роскошный часослов герцога Беррийского») братьев Лимбургов: дамы в изящных придворных платьях собирают цветы на яркой зелени луга.

Но что нам «скромные цветы»? Довольно неожиданно выглядит «Автопортрет с подсолнухом» Антониса ван Дейка! 

Дело в том, что подсолнух был только-только завезен испанцами в Европу из Перу (произошло это в 1569 г.), и еще столетие его выращивали в садах как диковинку. Заметив, что подсолнух поворачивается вслед за небесным светилом, его стали считать символом солнца (Творца, монарха) и судьбы,а также верности. 

Видимо, изображение растения на автопортрете придворного живописца — свидетельство непоколебимой преданности мастера своему покровителю,английскому королю Карлу I.

Антонис ван Дейк
Автопортрет

«Я вышла в сад …» Белла Ахмадулина

Вообще, появление и распространение «несерьезной» цветочной живописи в Европе было результатом интенсивного развития садоводства — как научного, так и любительского. Растительный мир, окружавший художников, с середины XVI века начал изменяться. 

Путешественники и торговля сделали свое дело! Одними из первых преобразили сады восточные луковичные растения, а затем к ним стали постепенно прибавляться диковинки из Нового Света.

Ботаника обрела самостоятельность,отделившись от медицины, составной частью которой была до этого. Вот и художники обратили особое внимание на цветочную живопись, к тому же ученые, большинство из которых работали в Голландии, заказывали рисунки растений для исследовательских целей.

«Чудесный гость далекого Ирана»

«Портреты» цветов заказывались и владельцами садов, чтобы увековечить диковинные и экзотические и просто прекрасные цветы, собранные или выведенные хозяином. Садоводы, занимавшиеся разведением и выведением редких видов, заказывали рисованные каталоги для презентации покупателям посадочного материала. Особую актуальность такие каталоги приобрели в период пресловутой тюльпаномании. 

Спекуляция луковицами тюльпанов в Голландии во второй половине 30-х годов XVII в. достигла поистине степени безумства, когда за луковицу тюльпана редкой новой окраски закладывали дом. Неудивительно, что тюльпаны можно увидеть практически в каждом букете, написанном в первые сорок лет XVII столетия, и больше всего сохранилось альбомов именно с этими цветами. 

Одна из таких книг — «Тюльпановая книга» Якоба Маррела (1642) — содержит лист с ценами на тюльпаны в 1635—1637 гг., в самый разгар тюльпаномании.


Геснер, Аугсбургский тюльпан

«Колесница Флоры». Аллегорическая картина Гендрика Пота (1580−1657) — популярный лубочный сюжет, высмеивающий простаков-спекулянтов. Повозка с богиней цветов (только тюльпаны) и её праздными спутниками катится под уклон в пучины моря. За ней бредут ремесленники, забросившие орудия своего труда в погоне за лёгкими деньгами

Ян Давидс де Хем
Ваза с цветами

Ян Давидс де Хем
Цветы

Ян Давидс де Хем
Цветочная композиция

Ян Давидс де Хем
Натюрморт

Ян Давидс де Хем
Цветы в вазе 

Первые станковые натюрморты появились в 1600-е гг. в творчестве Якоба де Гейна, Руланта Саверея, Яна Брейгеля, Амброзиуса Босхарта и представляли собой искусные композиции из разнообразных цветов в изысканной вазе. 

Такие букеты кажутся написанными с натуры, однако присмотритесь: они составлены из растений, цветущих в разные сезоны. Живописцы выполняли тщательные рисунки акварелью и гуашью, рисуя цветы с натуры, и затем использовали эти наброски в различных работах.

Ян Брейгель Младший



Ян Брейгель Младший

Флора в цветах
64×44 см.

Ян Брейгель Младший. Пять чувств: Слух



Ян Брейгель Младший. Пять чувств: Зрение 

И, конечно, рассматривая изысканные букеты, знатоки с любопытством читали цветочные«письма». Уж они-то знали, что орхидеи затаили ревность, подозрительность, и обман. Ирис уже перестал напоминать о скорби Божьей матери и начал воспевать Весну и возрождение.

Лаванда символизирует деревенскую жизнь, крестьянство, и, в то же время, желание, порок, разврат, потерю невинности. А вот тюльпаны, памятую о своем бурном коммерческом прошлом, преобразились в символ богатства, процветания, торговли, и это объяснимо самой историей бытования цветка.
Одуванчик, из символа младенца Христа (на тондо Рафаэля изображен слева у края плаща Иосифа) трансформировался в трогательное напоминание о детстве, тоске по прошлому.

Символика активно использовалась в искусстве до второй половины XIX века. «Говорящий гербарий» можно увидеть на полотнах Ореста Кипренского. «Бедная Лиза» нежными пальчиками держит хрупкий красный цветок — это ее любовь и судьба.

Орест Адамович Кипренский
Бедная Лиза
39×45 см.
Балерина Екатерина Телешова в образе Зелии — героини балета «Приключение на охоте», — демонстрирует идеализированный букетик полевых цветов, намек на простодушие театрального образа. 

Цыганка прижимает ветку мирта — атрибут Афродиты. Однако у мирта есть еще одно значение — символ язычника обращенного в христианство. И, пожалуй, это наиболее вероятное объяснение присутствия детали на портрете цыганки (как известно, ромы принимают религию страны, где они проживают).

Орест Адамович Кипренский Портрет Екатерины Сергеевны Авдулиной 1823


Орест Адамович Кипренский Цыганка с веткой мирта

А на портрете Е. Авдулиной отчетливо видна одиноко стоящая в стакане с водой веточка гиацинта. Его белый цвет — символ нравственной чистоты, но, в то же время и смерти: осыпающиеся лепестки — уже ставший хрестоматийным намек на быстротечность молодости и красоты. Художник грустил: ему довелось покинуть солнечную Италию и вернуться в Петербург.


Орест Адамович Кипренский
Портрет танцовщицы Телешовой
55×64 см.

«Где весело, туда лети, из лучших роз богине Флоре венок сплети…» Рубен Дарио

Цветы, учитывая, заложенную в них природой идею роста и плодородия, издревле связывали с женской сексуальностью.

Тамара Борисовна Лемпицкая (Лемпицка, де Лемпика)
Ира

Тамара Борисовна Лемпицкая (Лемпицка, де Лемпика)
Женщины

Тамара Борисовна Лемпицкая (Лемпицка, де Лемпика)
Портрет Арлетт

Тамара Борисовна Лемпицкая (Лемпицка, де Лемпика)
Каллы

Тамара де Лемпицка считала каллы самыми женственными и эротичными цветами и постоянно включала их в свои натюрморты. 

В картинах Джорджии О’Киф критики практически единодушно усмотрели эротические намёки. А известный фотограф Альфред Стиглиц считал работы О’Киф манифестацией «вечной женственности».

Джорджия О'Киф
Цветы 36



Джорджия О'Киф
Канна красная с оранжевым

Джорджия О'Киф
Орхидеи

Джорджия О'Киф
Красная роза

Джорджия О'Киф
Дурман (Белый цветок №1)
1932, 101.6 см.

У древних италийцев с приходом весны над миром властвовала юная богиня распускающихся цветов — Флора. 

Ренессанс воскресил наследие античности, и цветы окружили жизнерадостных Венеру и Флору. Богини участвуют в картинах с аллегориями месяцев и времен года, чувств и стихий, олицетворяя весну, обоняние или зрение, землю или огонь (Ян Брейгель Старший. «Обоняние»).

Сандро Боттичелли
Весна (Примавера)
1485, 314×203 см.

«Ладонь твоя росой окроплена, Раскрылся пальцев розовый бутон» Данте Габриэль Россетти .

К XIX веку символика изображенных предметов в живописи утратила свое глубокое значение, и цветочные штрихи нам могут показаться всего лишь красочными акцентами живописного полотна. Тем не менее, в викторианскую эпоху развился свой специфический язык цветов. Символизм, отражённый на картине Данте Габриэля Россетти «Вероника Веронезе» (1872), включает освобождённую из клетки птицу, а ромашки в птичьей клетке— запертую энергию, примулы— символ юности, нарциссы— отражение мыслей.

Данте Габриэль Россетти
Девушка со скрипкой


Фиалки — символ скромности и верности. Так,на портрете своей жены Эммы Хилл, Форд Мэдокс Браун вкладывает в руки своей возлюбленной, разрушенной алкоголизмом, букет из увядших цветов. Он писал: «Теперь,когда она лежит в постели разбитая лихорадкой, она выглядит прекрасной и молодой, как когда-то».

Переполнено символикой и полотно Данте Габриэля Россетти «Леди Лилит» (1867). Идею картины раскрывает сонет «Телесная прелесть»: «Спокон веков она мужей влекла, Улавливая души и тела В силки страстей, как в наши времена. Ей любы мак и томных роз цветы; Кого, Лилит, не зачаруешь ты, Твой поцелуй и сонных грез настой». 

Роскошный цветок мака в черной вазе символизирует не только воображение и вечный сон, но также наслаждение и неизбежность смерти.

Данте Габриэль Россетти
Леди Лилит


Значение первоцвета изменяется в зависимости от окраски, но в картине Эдвина Лонгсден Лонга «Дочери нашей империи. Англия: первоцвет» (1887) желтый задуман как символ молодости и любви.

Картина Джона Эверетта Милле «Офелия» известна благодаря детализированному изображению растительности реки и на речных берегах. Когда художник рисовал обреченную Офелию Шекспира, в пышной сцене смерти он изобразил все цветы в соответствии с оригиналом текста и ботанической точностью. 

В каждом из растений закодирован определенный смысл: лютики означают неблагодарность, плакучая ива, склонившаяся над девушкой, — знак отвергнутой любви, крапива обозначает боль, цветымаргариток около правой руки символизируют невинность. Розы традиционно говорят о любви и красоте, кроме того, один из героев трагедии называет Офелию «роза мая»; ожерелье из фиалок знаменует скромность и верность, так же как и растущие на берегунезабудки; алый и похожий на мак адонис, плавающий около правой руки, символизирует горе.

Джон Эверетт Милле
Офелия
1852, 111.8×76.2 см.

И, хотя, сегодня в большинстве живописных сюжетов натюрмортам, цветам и растениям определена второстепенная роль, попробуйте прислушаться к тихому разговору детей Флоры: они вам расскажут много интересного.

Титульная иллюстрация: Рембрандт ван Рейн. Флора


Автор: Елена Настюк

Андрей Чернов, "Поэт-суфий на перекрестке культур", журнал "Суфий"

Вышло собрание русских переводов Джелалэддина Руми

Великий средневековый исламский поэт-мистик и суфийский мыслитель Джелалэддин Руми (1207–1273) оставил грандиозное литературное наследие. До нас дошли его философская поэма «Меснави» (которую знатоки называют «Кораном на персидском языке»), собрание лирики «Диван Шамса Тебризи» в трех частях, цикл «застольных бесед», книга проповедей и несколько десятков писем. Одних только стихотворных строк у него, по подсчетам специалистов, не менее 70 000. Почти восемь столетий поэзия, философская и духовная проза, да и сама личность Руми привлекают интерес читателей и исследователей. Не случайно 2007-й год, когда исполнится 800 лет со дня рождения поэта, ЮНЕСКО объявило годом Руми.

Он жил и творил на перекрестке нескольких культур, языков, религий. Руми родился на территории нынешнего Таджикистана, писал на фарси, турецком, арабском и греческом, жил в Иране, Турции, Сирии, бывал в Ираке, Мекке и Египте. В творчестве его соединились слово, музыка, танец, философия, духовные практики ислама. Еще при жизни Руми почитали мусульмане, христиане, иудеи и буддисты, находившие в его творчестве корни собственных традиций. Это был настоящий интеллектуал-космополит ХIII века, литератор-универсалист, харизматический персонаж своей эпохи, духовный столп Ближневосточного Средневековья. О личности Руми на Западе ходили легенды, но тексты его на протяжении многих столетий были известны только на Востоке, в Иране, где Руми всегда считался лучшим национальным поэтом; в Турции, где Руми создал братство вращающихся дервишей - "Мевлевия"; адептам ислама, суфизма, востоковедам, филологам. Однако в последние годы ситуация на Западе изменилась.

Благодаря таланту и энергии американского поэта Колмана Баркса, возник настоящий «бум» поэзии Руми и на Западе. Его произведения «расшевелили» американцев, заставили их задуматься о тех вечных ценностях, которые всю свою жизнь проповедовал Руми. Духовный опыт великого суфия оказался востребован в самой прагматической стране мира. Издания переводов из Руми стали бестселлерами американского книжного рынка: так, в списке самых продаваемых в англоязычных странах (США, Канаде, Англии, Австралии, Новой Зеландии и Индии) поэтов он обогнал самого Шекспира – феномен небывалый за последние 300 лет. Поэзия Руми постепенно адаптируется и массовой культурой Запада. Команда голливудских «звезд» недавно записала альбом его любовных поэм, положенных на музыку, а одна знаменитая киноактриса заявила, что занимается аэробикой только под рок-н-роллы на стихи Руми. Переводы Баркса послужили литературной основой трех опер, пользующихся успехом в англоязычных странах. Идеи и образы Руми, что называется, пошли в народ.

Социологи пытаются объяснить феномен такого успеха «духовным голодом» современного западного человека, а также периодически вспыхивающим в западном мире интересом к «экзотическому» Востоку. Увы, столкновения Запада с исламской цивилизацией в последние годы носили по большей части трагический характер. Возможно, это тоже стало косвенной причиной популярности Руми в США – ведь этот поэт-мыслитель ставил общечеловеческие ценности выше национальных и религиозных. «Любопытно наблюдать, как тяга к Руми растёт параллельно росту политической конфронтации с исламским фундаментализмом», - говорит профессор Карл Эрнст, глава кафедры религиоведения Университета штата Северная Каролина (США).

Колман Баркс, наиболее известный американский версификатор Руми, выпустил в своих переводах около двух десятков книг переводов из великого поэта. Во многом благодаря Барксу англоязычный читающий мир смог познакомиться с творчеством суфийского мистика из турецкого города Конья. В канун «года Руми» его главная (по мнению самого Баркса) книга, переведённая до этого на дюжину мировых языков, от датского до китайского, вышла и в русском переводе.
Сборник «Суть Руми» («Тhe Essential Rumi») - это подборка самых популярных его поэм, поэм обо всём на свете – от описания духовных состояний потрясения, опустошенности и молчания до искусства флиртовать, элегантности и величия. Наполненные любовью, юмором, теплотой и нежностью, эти произведения – действительно «эссенция» творчества замечательного поэта. «План этой книги собьет с толку специалистов, привыкших паковать поэзию Руми в стандартные коробки <…>. Двадцать семь ее глав — головокружительные и полные таинственного смысла палимпсесты, плавающие разноцветными поплавками в океане воображения Руми», - пишет в предисловии Баркс. Книгу «Суть Руми», иллюстрированную прекрасными рисунками Алексея Худякова, выпустило московское издательство «Гаятри». На сегодняшний день это наиболее представительное собрание русских переводов из персидского классика.

Тексты, напечатанные в этой книге, пришли к русскому читателю многоступенчатым маршрутом. На первом этапе ученые-иранисты Джон Мойн, Артур Арберри и Рейнолд Николсон перевели оригинальные - ритмичные и тщательно зарифмованные - стихи Руми с языков оригинала на английский. Затем с подстрочником поработал Колман Баркс. Он версифицировал сухие академические переводы («выпустил поэзию из клетки», по слову коллеги), и в результате его Руми заговорил с читателем красивым белым стихом американского юга. При этом Баркс подчеркивает, что его переводы – «вольная интерпретация» классика…

Наконец, русский переводчик и версификатор Сергей Сечив вернул стиху Джелалэддина Руми регулярный метр и классическую рифму. «Рифмование Руми для меня сродни формулировке теоремы или решению шахматной миниатюры, при этом мне доставляют удовольствие много вещей – например, передача многосложности оригинала при сохранении лаконичности его формы и четкой формулы коана, которыми Руми любит заканчивать поэмы», - пишет Сечив в послесловии к книге.
Весьма важно, что и американский, и русский переводчики (каждый по-своему) старались осовременить поэзию Руми, приблизить ее к читателю наших дней. К примеру, названия стихов Баркс придумал сам, ведь в персидском оригинале их нет. А Сечив смело использует в своих версификациях европейские стихотворные каноны: «пушкинский» пятистопный ямб, «пастернаковский» двустопный анапест, даже сонет. 

Русский переводчик стремится показать Руми не усредненным «восточным мудрецом», лишенным страстей и эмоций (таким он зачастую представал перед читателями советских изданий), а живым, остро мыслящим и «спешащим чувствовать» человеком. То есть практически нашим современником. В этой книге немало прекрасных поэтических строк, доказывающих, что сложнейший духовный мир Руми может быть блестяще передан в русском слове. Любовные стихотворения, притчи, басни, восточные легенды, эротические миниатюры, пейзажные зарисовки, философские максимы, суфийские проповеди – всё многообразие творчества Руми нашло отражение в книге. Средневековые, ориентальные сюжеты сплетаются с общечеловеческими, вечными темами. В стихах этих – быт и эзотерика, мистика и житейская мудрость, вероучение и радость чувственных переживаний. Сергею Сечиву удалось «схватить» молитвенную, экстатическую сущность поэзии Руми и направить ее в русло русской стихотворной речи:

За царствами добра и зла,
Средь поля встретимся с тобой.
Душа, что путь туда нашла,
Пьяна любовною травой.
Душе, обвитой той травой,
Не надобно пустых бесед.
Там истина — лишь мы с тобой!
А прочее — любовный бред.

«Он не пытается описывать мистическую любовь словами, он демонстрирует её нам средствами языка», – пишет о Руми Фатима Кешаварз, профессор персидского языка и литературы Университета Сент-Луиса (США). Можно вообразить, каких трудов стоило русскому переводчику ощутить глубину мистического опыта и передать это ощущение в рифмованном стихе, при этом сохранив восточный колорит и аромат. Мелодический «танцующий» склад поэзии Руми переводчик стремится передать даже при помощи ритмов… медленного вальса:

Да, ты здесь, среди тьмы,
Но бродит в полях, зарёй
Зверь, которого мы
Загоним любой ценой.
Ты — и зверь и ловец,
Телом ты — корень полей,
Духом ты — ветра жнец
И рыба вольных морей.
Ты — одежда нырца,
Брошенная на брег.
Есть в океане Творца
Артерий бесцветных бег.
Те сосуды видны,
Если поднять крыло.
Тайной кровью они
Душам разносят тепло.
Слышен низкий гобой,
Струны цепных якорей
Не унылый прибой,
А песнь пучины морей!

Опыт Сергея Сечива по «осовремениванию» поэзии Руми, в чем-то, конечно, спорный. Возможно, не всем покажутся уместными в переводах из средневекового персидского поэта такие слова, как «алкаш», «сюрприз», «ростбиф», «пленэр»… Русский переводчик Руми – сын своего времени, поэтому во многих его строках господствует поистине постмодернистское смешение стилей и лексических пластов: от высокой архаики («разнообразны ощущенья», «узилище пыток») до разговорной, грубоватой, «площадной» речи. Переводы Сечива, к сожалению, не свободны от отдельных сугубо «технических» изъянов – это и прозаизмы («Халиф помутился и рухнул на спину», «Эмоции текут, как горсть песка», «Не могу ждать на месте»), и неблагозвучия («Чрез исступленье станем вольны мы», «Скакать много дней с стратегической вестью»), и синтаксические невнятности («Мир увидишь насквозь скрытым глазом», «И счастлив в море света дух»)… Порой в книге попадаются неловкие ударения, ритмические сбои, слабые рифмы (привычкой – обычай) и т.п. Придирчивый стиховед наверняка отыщет здесь и другие погрешности против законов эвфонии и просодии. Но это всё детали, не отменяющие общей заслуги Сергея Сечива. Ведь он с любовью и старанием выполнил перевод этой объемистой книги, впервые в русской традиции дающей целостное представление о творчестве Джелалэддина Руми. А уж вдумчивый читатель сумеет разглядеть подлинную поэзию и сквозь шероховатости перевода.
__________________________________
Я бы ещё добавил:
- Руми – 2-й по популярности (после Магомета) исламский автор в мире.
- цитату из Льва Гумилёва о значении Руми в отходе Византийских греков от Православия.
- анекдот о роли Руми в отлучении Льва Толстого от Церкви
- пару фраз об истории переводов Руми на Западе: Рюккерт -->> Гегель.
- цитату о признании Гегелем, что Руми – основоположник диалектики
- Руми включен журналом "Life" в список 100 самых важных исторических лиц последних 2000 лет




МЕТКИ: 800, essential, rumi, баркс, книга, пеар, ревью, руми

http://hojja-nusreddin.livejournal.com/